От Буревестника до Стармуда 80 лет назад скончался "великий пролетарский писатель"

24 июня 2016 г. в 22:10

Автор: Игорь Азаров(все материалы автора)
Окончание. Начало в "НК" № 23(95) от 16.06.2016 г.

В 1921 году, рассорившись с руководителями Страны Советов, Максим Горький (предлог – лечение) выезжает за границу и в 1924 году оседает на шикарной съёмной вилле в итальянском Сорренто.

Гонорары за издания на Западе относительно скромны; в Союзе же Горького издают часто и большими тиражами, деньги поступают регулярно, что позволяет большому семейству вести привольную жизнь. Но к концу 20-х годов ситуация меняется – устанавливается личная диктатура Сталина. Приходится спешно определяться. Получив необходимые гарантии, Горький возвращается на Родину. Иосиф Виссарионович создаёт Буревестнику роскошные условия жизни – и ждёт благодарности…

Буревестник и СЛОН

… Итак, в мае 1928 года блудный Буревестник приезжает в Союз: пока это нечто вроде "экспериментального турне", зимовать он опять удалится в Сорренто.

Встречали как триумфатора (Горький: "Не знаю, был ли когда-нибудь и где-либо писатель встречен читателями так дружески и так радостно. Эта радость ошеломила меня."), действительно, огромный энтузиазм при известной умелой режиссуре творит чудеса.

Было чем восторгаться! Горькому организуют грандиозную по размаху поездку по огромной стране: Москва, Азербайджан, Грузия, Армения, Северный Кавказ, Поволжье, Днепрострой…

Мы бы непозволительно упростили и опошлили реальную картину, если бы позволили себе сказать, что всё это были декорации, спектакль и показуха. Лишь до некоторой степени!

Народ тогда был полон энтузиазма, который симулировать невозможно. Сталин, не считаясь с моралью и ценой вопроса, создавал великую державу. Страна стремительно возрождалась, это было время реальных успехов и ещё больших надежд. Люди искренне радовались: вот, знаменитый писатель все свои таланты, свой авторитет смело бросает на чашу весов всенародного счастья.

Так как любой энтузиазм здорово утомляет, Алексей Максимович в Москве даже позволяет себе развлечения во вкусе халифа Харун ар-Рашида: "Ходил по улице загримированный, с бородою; это – единственный способ видеть, не будучи окружённым зрителями…" Наивный человек!

А в 1929 году Горького повезли в концлагерь, на Соловки. Когда-то, ещё не так давно, я полагал, что Сталин, великий реалист и прагматик, решил воспользоваться римской формулой: timor emendator asperrimus est ("Страх – суровейший исправитель"). Показав впечатлительному Буревестнику жизнь с солнечной стороны, он решил – так мне думалось – показать и скрытую изнанку. И предложить Горькому выбор. Но всё было примитивнее и … практичнее.

Любовь Калюжная, явно симпатизирующая Буревестнику, в своём очерке о Горьком для книги "100 великих писателей" (2000 г.) ни слова не пишет о Соловках.

Идейный биограф Горького Илья Груздев в ЖЗЛ-овской биографии "пролетарского классика" (1960 г.) скупо сообщает: "Соловки – остров, оттеняемый блеклыми красками, так резко различными от привычных Горькому ярких тонов юга… Горький был в казарме (заметьте: не в арестантском лагерном бараке, о том, что это концлагерь, вообще ни слова! – Авт.), беседовал с уголовными (это был лагерь для "политических" – Авт.), с молодёжью, видел разные типы, вспоминал персонажи из своей молодости".

Надо пояснить. Большевики разгромили знаменитый на весь мир монастырь и в 1923 году создали на Соловецких островах концентрационный лагерь – Соловецкий лагерь особого назначения – иначе говоря, СЛОН. В "лагеря особого назначения" банальных уголовников не посылают…

Замечательный русский писатель Олег Волков в своей книге "Погружение во тьму" пишет: "Я был на Соловках, когда туда привозили Горького. Раздувшимся от спеси (ещё бы! под него одного подали корабль, водили под руки, окружили почётной свитой), прошёлся он по дорожке возле Управления. Глядел только в сторону, на какую ему указывали, беседовал с чекистами, обряженными в новёхонькие арестантские одёжки, заходил в казармы вохровцев, откуда только-только успели вынести стойки с винтовками и удалить красноармейцев... И восхвалил!"

Кстати, я обрываю здесь Волкова на полуслове: дальше писатель, как вы поняли, сам узник СЛОНа, рассказывает, ЧТО мог бы увидеть Буревестник, если бы отошёл от положенного ему маршрута хотя бы на версту… Не хочу нагнетать! Слишком яркие краски у Волкова.

Сталинский тест с поездкой на Соловки Алексей Максимович, уяснивший, что условия игры не обсуждаются, сдал на отлично. Иосиф Виссарионович в долгу не остался: особняк Рябушинского, роскошные Горки, прелестная вилла "Тессели" в Крыму, горы денег, автомобили, спецвагоны в поездах, чудесные вина – впрочем, об этом мы уже писали…

"С кем вы, мастера культуры?"

Так называлась одна из тогдашних многочисленных статей Буревестника: переселяясь в Союз, он демонстративно жёг мосты. "Посмотрите, какой суровый урок дала история русским интеллигентам: они не пошли со своим рабочим народом и вот разлагаются в бессильной злобе, гниют в эмиграции, – громыхает Буревестник. – Скоро они поголовно вымрут, оставив память о себе как о предателях".

Если учесть, что всё это сказано о Куприне (он, правда, как и Цветаева, вернулся умирать на Родину), о Бунине, о знакомом нам из первой части этого материала честнейшем Борисе Зайцеве, о Набокове, о Мережковском и Гиппиус, о Саше Чёрном, о Тэффи, о любившем Горького Ходасевиче, – становится как-то страшно и очень противно.

Алексей же Максимович "бесстыдными фанфарами" (формулировка А. Галича, правда, о другом) славил "прекрасную советскую действительность". Рисовать довоенный Союз чёрными красками, как минимум, неисторично, факт.

Это действительно была эпоха созидания. Беда Горького в том, что он оказался вместе не с творцами, а с надсмотрщиками.

По заказу всесильного ОГПУ (чтобы было понятнее: ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД) в 1934 году общим тиражом в 114.000 экземпляров издаётся монументальнейший том "Беломоро-Балтийский канал имени Сталина. История строительства, 1931–1934 гг." Это коллективный труд 36 авторов (за некоторых из них просто стыдно!) под общей редакцией Максима Горького. Гимн рабскому труду – канал в нечеловеческих условиях строили заключённые. Соредактором выступил могущественный тогда литератор Леопольд Авербах, племянник Якова Свердлова, брат жены Генриха Ягоды, муж дочери Владимира Бонч-Бруевича.

И Авербаха позже расстреляют, и книгу эту практически полностью уничтожат… Со временем.

О строительстве Беломоро-Балтийского канала многое мог бы поведать выдающийся философ, филолог и историк-античник Алексей Фёдорович Лосев, наверное, наш последний гуманитарий-энциклопедист, которого "гуманист" Горький почему-то возненавидел.

На каторжных работах профессор, которому ещё не было и сорока лет, начал слепнуть. В ЖЗЛ-овской биографии А. Ф. Лосева читаем такие строки: "… комиссия актировала его по состоянию глаз. Назначили на хорошую работу – сторожем складов лесной биржи. Самая хорошая работа для человека, привыкшего размышлять в уединении, – восемь часов в сутки сторожить дрова, да ещё на воздухе, да ещё хорошо, если смена ночная и можно смотреть на звёздное небо, а в уме складывать книги, видеть их внутренним зрением".

Воистину: каждому своё. Пока голодный полуслепой Лосев стерёг дрова, его более успешные коллеги взирали на строительство канала здоровыми глазами. Свидетельствует один из авторов названной нами выше книги А. Авдеенко: "С той минуты, как мы стали гостями чекистов, для нас начался полный коммунизм. Едим и пьём по потребностям, ни за что не платим. Копчёные колбасы. Сыры. Икра. Фрукты. Шоколад. Вина. Коньяк…"

И над всем этим, в заоблачных высотах, парит наш Буревестник – "соправитель" товарища Сталина.

Под одну гребёнку

Сталину очень нравился Пётр I. Когда-то первый российский император, "вздорным попов своеволием" утомившись, упразднил патриаршество, учредил нечто вроде министерства церковных дел, Священный Синод, и сделал российское духовенство своеобразным вариантом чиновничества. Профессиональных писателей во времена Петра, заметим, как таковых и не было. При Сталине, понятное дело, попов и монахов стало мало, зато писателей – как на Жучке блох (очень хорошо тут вспомнить М. А. Булгакова с его "Массолитом"). Писатели о себе слишком много думали и позволяли различные вольности. Интересы государства (как их понимал Сталин) требовали, во-первых, выбраковки неблагонадёжных, во-вторых, расстановки по строгому ранжиру всех остальных, стриженных под одну гребёнку. Частично запуганных, частично прикормленных.

Работа в этом направлении была поручена, естественно, Максиму Горькому, хоть он даже пытался брыкаться и капризничал.

17 августа 1934 года открылся Первый съезд советских писателей. Отсылаю любопытствующих к интереснейшему материалу "Съезд обречённых", опубликованному в "Литературной газете" № 20-21 (2544) от 26.05.1999 года.  Председательствовал на съезде и ораторствовал Буревестник. А ведомство Ягоды (с 10 июля 1934 года существовал сменивший ОГПУ Наркомат внутренних дел, НКВД) ловило в кулуарах каждое слово. Услышали всех! Это не предназначалось для широких масс.

Леонид Леонов: "Никто не интересуется вопросами творчества…ставка на огрубление языка, на агитзлободневность… Печальная участь писателя в героическом советском государстве".

Алексей Новиков-Прибой: "Я уже давно придерживаюсь мудрого и спасительного правила: сидеть смирно, не открывать рта и заниматься своим делом… Пусть другие равняются по мне. При умении это можно".

Михаил Пришвин: "Всё думаю, как бы поскорее уехать, – скука невыносимая…"

Исаак Бабель: "Посмотрите на Горького и Демьяна Бедного. Они ненавидят друг друга, а на съезде сидят рядом, как голубки. Я воображаю, с каким наслаждением они повели бы в бой на этом съезде каждый свою группу".

Михаил Зенкевич: "За всё время съезда не было ни одного выступления, которое можно было считать решающим в творческом отношении…"

Мало того: бдительные чекисты перехватили девять написанных от руки под копирку (печатными буквами) подпольных листовок…

А вот совсем уж примечательная статистика: из 597 делегатов съезда позже было репрессировано 180 человек, кстати, "врагами народа" оказались 33 человека из 101 члена правления Союза писателей первого состава.

"Если враг не сдаётся, его уничтожают" – эту фразу Максима Горького часто называют идейным обоснованием "большого террора". Не могу с этим согласиться. Рассуждаем логически: эту формулу можно (именно так, уверен, полагал Буревестник) понимать так: сдавайся, и не будешь уничтожен, тебя пощадят. Ничего иного врагам (врагам Сталина, если угодно!) Горький обещать не мог. Его ли вина, что всё в итоге свелось к идеально упрощённому варианту:  "враг – уничтожить". А сдался тот враг или не сдался, дело десятое.

Увидел ли Иосиф Виссарионович врага в Алексее Максимовиче?

Кто его "успокоил"?

Смерть Горького – в числе загадок минувшего века. Все сходятся на том, что к лету 1936 года Буревестник вождю просто уже не был нужен. У каждого из нас в доме найдётся множество ненужных вещей – и они именно дома, а не на свалке, не у букиниста, не у старьёвщика. Были, впрочем, серьёзные поводы для сталинского (взрывоопасного) недовольства. Буревестник "недостарался".

"Отлично организованная воля, проницательный ум великого теоретика, смелость талантливого хозяина, интуиция подлинного революционера, который умеет тонко разобраться в сложности качеств людей, и, воспитывая лучшие из этих качеств, беспощадно бороться против тех, которые мешают первым развиться до предельной высоты, – поставили его на место Ленина", – так, кстати, несколько косноязычно, писал о Сталине Горький.

Подобного рода дифирамбами Иосифа Виссарионовича удивить было невозможно. Таковых оказалось со всех сторон много, сердца не задевали они, веяло от потока слов обязаловкой и казёнщиной.

В одной из самых свежих (июнь 2016 г.) публикаций о загадке смерти Горького читаем: "К 1936 году время живого Горького не просто зримо истекало и вождь перестал нуждаться в его услугах, а много хуже – он становился досадной помехой. Не считая такой "мелочи", что к тому моменту в отношениях Сталина с Горьким уже побиты все горшки".

Сталин просил написать пьесу о "вредителях", Горький обещал и не сделал. Горький "саботировал заказ Сталина" – набрал материалов, авансов, но так и не создал "художественную биографию вождя". Сталина бесила дружба Горького с полуопальным Бухариным и заступничество  за почти раздавленного Каменева. Когда Горький в очередной раз взбрыкнул и "демонстративно затребовал" в 1935 году загранпаспорт для выезда в Италию, последовал отказ.

Там, где туго с фактами, включаются домыслы. Кстати, если с фактами всё хорошо, домыслы лишь становятся чуть более реалистичными. Кто убил Кирова? Как умер Горький? Как умер Орджоникидзе? Если хотим видеть в Сталине кровожадное чудовище,  мы скажем: да, их убил (приказал убить) он. Если же мы хотим видеть в Сталине ангела в белых одеждах – это сейчас почти модно! – мы заявим: нет, все они жертвы болезни или случая.

Я, к примеру, уверен, что крови Кирова на руках Сталина нет. Сложнее с Орджоникидзе. Непросто и с Горьким.

Когда капризный старик вдруг начал рваться из страны, стало ясно, что Буревестник может наломать дров. С декабря 1934 года (гибель Кирова) интенсивно шло закручивание гаек. Главное: Горький ощутил, что он уже малоинтересен, почувствовал охлаждение. Запаниковал. И не без оснований – ещё 11 мая 1934 года при весьма загадочных обстоятельствах умер Максим Пешков – единственный сын Буревестника. Горькому предоставлялось не слишком широкое поле для собственных версий его внезапной кончины. Что бы было, если "великий пролетарский писатель" в Риме или Париже начал бы озвучивать свои подозрения?!

В Кремле во все времена в совершенстве владели навыком "укрощения строптивых". Осенью закапризничавшего Буревестника спровадили с глаз подальше, в "Тессели" – как опального боярина, без свиты. В Крыму с ним находилась только последняя пассия – Олимпиада Черткова, Липа. Практически это была изоляция. Сталин на письма не отвечал.

Горький пытался писать свою тягомотную и никому не нужную (кто, кстати, читал, ау?) эпопею про Клима Самгина. Шло, естественно, туго. Лишь в конце мая 1936 года Буревестник вырвался из крымской ссылки – в Москве загрипповали любимые внучки, Марфа и Дарья. Хоть слабый, но предлог. В столице было холодно; Горький отправился на Новодевичье кладбище, к сыну на могилку, и там серьёзно простудился. Болящего Буревестника срочно перевезли в Горки – подальше из шумного города, от посторонних глаз. С 6 июня "Правда" начала печатать бюллетени о состоянии здоровья "пролетарского классика" – со времени болезни и смерти Ленина такой чести никому не выпадало. Горький был ещё жив, а в Горках надрывался телефон (кстати, кремлёвская вертушка!): "Куда слать телеграммы? Куда подвозить венки?" Странно…

Трижды приезжал Сталин. Во время его приезда умирающий вдруг "оживал". Секрет прост: на свой страх и риск Липа Четкова вкапывала Горькому большие дозы камфоры. 16-го показалось, что болезнь отпустила. В 11 ч. 10 мин. утра 18 июня 1936 года, после ужасной агонии, Горький скончался.

Давайте сразу исключим совершенно сказочную версию об отравленных конфетах, якобы привезённых Сталиным. Это такая же чушь, как и байка об отравленном торте, который Сталин, опять-таки якобы, послал осточертевшей ему Надежде Крупской.

Лавры Борджиа сына сапожника из Гори вряд ли манили.

Сейчас совершенно ясно: Крупскую сгубил аппендицит, с операцией просто опоздали. Называют и совершенно естественную причину смерти Горького – добивающую злостных курильщиков (в последние свои годы Буревестник выкуривал до 75 папирос – без фильтра) ХОБЛ – хроническую обструктивную болезнь лёгких.

За деталями направляю к материалу Таисии Белоусовой в "Совершенно секретно", № 4(203), апрель 2006 г.

Сразу приходится признать: немногие свидетели (та же "Тимоша", невестка Горького Надежда Алексеевна) унесли все тайны в могилу, а останки Буревестника – главную улику – спешно испепелили в крематории Донского монастыря; прах уже 20 июня вмуровали в безропотную хранительницу множества тайн – кремлёвскую стену…

Если же всерьёз вернуться к версии об отравлении, сразу приходится поставить в центр всех подозрений довольно гнусного субъекта – Генриха Ягоду, виднейшего деятеля спецслужб ещё с ленинских времён, наркома НКВД в 1934–1936 годах. Сам Ягода получил вполне заслуженную  пулю в затылок и не реабилитирован по сей день. Допрашивали и выбивали признания из бывшего всесильного сатрапа методами известными, а в камеру к нему посадили "наседку" – некогда популярного драматурга Владимира Киршона.

Цену Киршону поверженный нарком знал, но и всё время молчать было выше его сил…

Сохранились "отчёты" Киршона. Майору госбезопасности тов. Журбенко, к примеру, сообщалось: "Ягода убеждён, что он психически болен. Плачет он много раз в день, часто говорит, что задыхается, хочет кричать, вообще раскис и опустился позорно…"

Любопытно, что на так называемом Третьем московском процессе (весной 1938-го) Ягода смог собраться и даже покрикивал на прокурора Андрея Вышинского: "На этот вопрос отвечать не буду – далеко зайдём!"

Впрочем, Ягода признал, что отравил Максима Пешкова по своей инициативе (там сложился любовный треугольник: невестка Горького была любовницей Ягоды), а Горького отравил по приказу Троцкого. Вместе с Ягодой были отправлены на расстрел секретарь Горького, агент НКВД Пётр Крючков и врач Лев Левин.

Погибли в застенках ещё двое врачей Буревестника. Все они подтвердили (а могло ли быть иначе?) показания Генриха Ягоды.

Естественно, свою версию выдвинул и Лев Троцкий: "Горький, имевший влияние как внутри страны, так и за границей, представлял собой серьёзную опасность, а главное, он не мог согласиться с тем уничтожением старых большевиков, которое подготовлял Сталин… Заставить его молчать нечего было и думать; арестовать, выслать или даже "ликвидировать" было ещё менее приемлемо. Оставалось одно – ускорить его кончину при посредстве ядов Ягоды, "не проливая крови".

Загадочная во всём этом запутанном деле и роль одной слишком уж авантюрной дамы – баронессы Марии Игнатьевны Будберг (она же Закревская, она же Бенкендорф). Это была давняя страсть нашего любвеобильного Буревестника, убежавшая от него к Герберту Уэллсу. Неведомыми путями Мура (так её называл Горький) возникает вдруг в Горках – уже у смертного одра писателя…

– Горького "успокоила" Мура?

– Думаю, что да, хотя доказательств тому нет никаких…

Привожу этот показательный диалог и отсылаю читателей к публикациям Леонида Колосова в газете "Труд–7" от 31.01. и 07.02.1997 года и Вадима Баранова в "Совершенно секретно" за август
2011 года (спецвыпуск "Секреты культуры").

Уж Мура – баронесса Будберг – с Троцким никак связана не была. Из Советской России она уехала свободно и с неплохим трофеем – вырвала у отходящего в мир теней Буревестника право получать гонорары с его зарубежных изданий…

Просмотров: 596





Новости по теме

Читайте также